Евгений Медников


Кутузов

      Странно было представить, что он до сих пор мог хоть чем-то привлекать женщин. Он, почти семидесятилетний одноглазый ворчун, садившийся непременно на диване - в кресла иногда не помещался, и оттого мог произойти конфуз. Рады, рады были бы сегодня многие, пряча усмешку, наблюдать, как грузный полководец садится в кресло и застревает в нем. А потом это было бы темой острот во всех петербургских салонах.
      Вот и сейчас, беседуя с Лизанькой Иловайской, Кутузов мягко подтолкнул ее к креслам, усадил в одно из них, и всем своим видом показал, что готов плюхнуться в другое...
      Разговоры разом стали чуть тише, даже, казалось, музыка приумолкла: и беседующие, и танцующие жадно устремили глаза в угол залы, где старый генерал готовился сесть в узкое кресло с высокими резными подлокотниками. Кутузов, продолжая с милой улыбкой слушать Лизаньку, повернулся к креслу обширным задом, даже немного согнул в коленях ноги, комично присев... но вдруг выпрямился и сделал несколько тяжелых шагов по направлению к стоявшему рядом дивану.
      Общество в полном составе разочарованно вздохнуло. Кутузов удовлетворенно улыбнулся одними уголками губ. Одно было плохо: теперь он сидел слева от Лизаньки, и, чтобы глядеть на нее своим единственным левым глазом, приходилось неестественно выгибаться. При свойственной Кутузову тучности это было весьма затруднительно.
      - Нет, Лизанька, в вашей оценке Наполеона есть излишнее восхищение. Послушайте меня, старую развалину...
      Лизанька Иловайская, чуть покраснев, хотела было вставить протестующие слова, но Кутузов жестом остановил ее:
      - Да, да... старую развалину... в фортификационном смысле этого слова. В смысле, разрушенную многими набегами крепость. Но (старик поднял вверх жирный палец и подмигнул единственным глазом) еще способную к обороне. Даже против таких превосходных сил противника, как вы, Лизанька!
      "Превосходные силы противника" снова покраснели, на этот раз отнюдь не слегка.
      - Да... Так вот что я скажу про Наполеона. Все его нынешние успехи - оттого, что командующий первой армией Барклай всегда был нерешителен, а командующий второй армией Багратион никогда не водил большие массы войск. Он храбрый, но бестолковый. Эти наши генералы слишком слабы. А ведь сегодня Наполеон - никто. Маленький человечек. Сейчас, небось, трясется в своей скрипучей карете и глядит в мутное окошко. Ему бы родиться тридцать лет назад! Они бы с Суворовым Александром Васильевичем завоевали весь мир. Или достойно похоронили бы друг друга, если бы воевали друг против друга. Тогда я был молодой, и война совсем другая была - переходи от крепости к крепости и бери их штурмом. Сейчас уж забыли, как я бивал турок. При Измаиле, Рымнике, Очакове...
      Лизанька протестующе дернула головой.
      - Забыли... Тем более, что там не я, а Суворов Александр Васильевич командовал... Вот тогда Наполеон бы пригодился. А сейчас... Знаете, Лизанька, войну я всегда уподобляю флирту с женщиной. Не я первый это придумал, но придумано здорово. Нынешняя война требует позиционных познаний. Да, женщинам нравится кавалерийский натиск - потому, кстати, гусары имеют такой у вас успех. Но войны выигрывает пехота. А этот француз в душе кавалерист, хоть и служил всегда в артиллерии. Наполеон знаете как относится к женщинам?
      Кутузов взял Лизаньку за руку и доверительно нагнулся к ней, стараясь повернуть голову так, чтобы Лизаньке не было видно повязки, наложенной на пустое место. На пустое место, оставшееся от выбитого турецкой пулей правого глаза.
      - Наполеон, Лизанька, любит женщин три минуты, не снимая сапог и сабли! Какой флирт? Они по часу, по два дожидаются в его приемной, пока он покончит с государственными бумагами. Вот вы Лизанька, могли бы сидеть и ждать в приемной ради того, чтобы провести три минуты с мужчиной в сапогах?
      Лизанька Иловайская в силу своего весьма юного возраста не утратила способности отвечать на вопросы искренне. Она покраснела в очередной раз и, не раздумывая, горячо произнесла:
      - Но ведь это же Наполеон!
      "Ну вот! - подумал Кутузов, мысленно обращаясь к противнику, бившему его под Аустерлицем, - Поздравляю! И эту крепость я тебе сдал!"
      Через полчаса Лизанька, краснея, пересказывала маменьке разговор "с этим несносным стариком":
      - Сначала мы говорили о фортификации... Потом о турецкой кампании Михаила Илларионыча... Потом о значении родов войск в современной войне... Как Наполеон ведет государственные дела...
      Маменька, до сих пор не замечавшая за дочерью интереса к фортификации, с сомнением качала головой.
      А Кутузов уже сидел на другом диване.
      - Признайся, ты только что наговорил Лизаньке Иловайской фривольных несообразностей? - спрашивала у него Наталья Алексеевна, жена камер-юнкера Шипова.
      - Пустяки. Девочка слишком увлеклась Наполеоном. И что вы все в нем находите?
      - А что вы в нем находите, Михаил Илларионович?
      - Признаться, не понимаю, о чем ты? - Кутузов вопросительно посмотрел на Наталью Алексеевну. Бесполезно! Разговаривать с умными женщинами было еще интереснее, чем с наивными. Но жена камер-юнкера Шипова была еще и откровенной. А когда женский ум сочетается с откровенностью, в сумме почему-то всегда получается безжалостность.
      - Ты, ты-то что в нем находишь, Миша? Что заставляет тебя просиживать часами на неинтересных тебе балах, и каждой женщине рассказывать о том, как плох Наполеон? Ты не чувствуешь себя при этом жалким стариком?
      - Этот жалкий старик имеет звание генерал-аншефа. Он бивал в Пруссии наполеоновских маршалов. Третьего дня Государь пожаловал ему титул светлейшего князя и назначил членом Государственного совета... - рассудительно, как бы ни к кому не обращаясь, произнес Кутузов. Жена камер-юнкера Шипова, которой теперь за сорок, была его последней женщиной. Да, это было, увы, давно, но нежные чувства к ней старик сохранял по сей день. И слышать что-то неприятное из уст Натальи Алексеевны ему было больно. Но именно из этих уст ему и приходилось слышать то, о чем все остальные шептались за его спиной.
      - Миша, титул тебе пожаловали, чтобы отделаться от твоих советов. Не делай себя смешным! Поезжай в имение!
      - Я командующий Петербургским ополчением.
      - Какое ополчение? Полтора десятка стариков в канцелярии и тысяча мужиков с пиками? Поезжай в имение, хватит ругать Наполеона!
      - Наташенька, ведь его нынче все ругают! Почему бы и мне не присоединиться? - сердито ответил Кутузов.
      Жена камер-юнкера Шипова грустно посмотрела на него.
      - Миша, ты же понимаешь меня! Впрочем, если хочешь строить из себя дурачка, я с тобой разговаривать не стану. Но, когда будешь говорить о Наполеоне с очередной дамой, не забывай об одном. Ты сейчас здесь и все время думаешь о нем. А он берет русские города. И ему до тебя нет никакого дела. Тебя для него просто не существует, понимаешь? Ты бил его маршалов, а не его. Но страшно даже не это. Он - Наполеон, понимаешь? Поэтому ты сейчас думаешь о нем, я сейчас думаю о нем, и все вокруг. А о чем думает он?
      Через полчаса Кутузов, устало облокотившись о спинку дивана, пояснял очаровательной Лике Горчаковой:
      - Ум у него средний, ум ему заменяет чутье. Он чувствует слабое место противника раньше, чем сам противник увидит в этом месте брешь. Но и гениальное чутье может подвести! Представьте, Лика, если бы Наполеон не атаковал противника, а, скажем, обольщал женщину...
      Кутузов обернулся - он почувствовал на себе взгляд Натальи Алексеевны. Жена камер-юнкера Шипова держала в руке бокал с шампанским и гладила губами его край. Она смотрела на Кутузова и улыбалась. Старик опустил голову.
      - Так о чем вы, Михаил Илларионович? - Лике Горчаковой не терпелось поговорить о том, как Наполеон обольщает женщин.
      - Не слушайте старого дурака! - рассеяно сказал ей Кутузов, - Увидите все сами. Когда он Санкт-Петербург возьмет.
      Ночью Кутузов, тяжко ступая, расхаживал по своему кабинету. Он думал о нем. И о себе. О себе даже больше.
      О себе - о том, кто завоевал любовь и простых солдат, и генералов. О том, кто добыл себе славу на полях многих сражений. О том, кто никогда не кланялся под пулями и умел разгадывать любые планы полководцев противоположной стороны. О том, кто прочитал книг больше, чем иной академик. О том, кто помимо обычных французского и немецкого знал английский и латынь, турецкий и шведский, вовсе не необходимые в военной службе. О том, кого считали (и по праву) одним из самых образованнейших людей своего времени.
      Кутузов думал о себе, который достиг всего, чего только может достичь полководец, состоящий на службе одной из сильнейших держав.
      И вот откуда-то взялся человечек, который самим фактом своего существования перечеркнул всю жизнь генерал-аншефа, графа, а теперь еще и светлейшего князя Кутузова. Перечеркнул философов, за книжками которых молодой офицер Кутузов просиживал ночи. Перечеркнул румянец на щеках умопомрачительных провинциальных красавиц, танцевавших с уже знаменитым Кутузовым в каком-нибудь губернском собрании. Перечеркнул свежий ветер с Дуная, который развевал его тогда еще совсем не седые волосы - а Кутузов в расстегнутом мундире стоял с обнаженной шпагой на валу Измаила...
      Господи! Ничего этого словно уже не было. А если что-то и было, то не имело теперь никакого смысла.
      Потому что пришел ОН. По большому счету, никто. Никогда ничему не учившийся, неинтересный, необразованный человек вдруг стал властелином огромной империи, великим полководцем. Из него, как из неведомой книги мудрых мыслей вдруг посыпались исторические фразы, словно предназначенные для того, чтобы их повторяли потомки. Да, он Наполеон. Ну и что? За что на него, ординарного генерала Бонапарта, вдруг снизошла милость Провидения, сделавшая его Наполеоном и подарившая магическое влияние на людей?
      И самое главное - если Провидение так щедро одаряет одних и так равнодушно к трудам других, тогда ЗАЧЕМ ВСЕ?
      Зачем? Он всю жизнь служил Отечеству, чтобы на старости лет убедиться: теперь бедной России ничем не поможешь, потому что явился тот, которому ДАНО?
      Ну, пусть я старик, пусть мне не дано, - рассуждал Кутузов, все так же тяжело расхаживая по сумрачному кабинету, - Но я еще умен, я еще умею командовать. Я вижу все его слабые стороны. Я должен его остановить!
      Разбирая мысленно громкие победы Наполеона, Кутузов не видел в них гениального полководца. Он командовал грамотно, но ординарно. В сущности, при таком командовании каждый раз у Бонапарта было столько же шансов победить, сколько и проиграть. Ни дерзости, ни полета мысли. Неужели он побеждает из-за страшного везения? Но должно же оно когда-нибудь кончиться?
      Пусть злые языки говорят что угодно. В сущности, под Ульмом он не сбежал от Наполеона, а просто отошел - сражаться при французском преимуществе в силах было бессмысленным. А Аустерлиц... Да, там он был главнокомандующим, но присутствие в армии двух императоров, русского и австрийского, сковало его по рукам и ногам.
      Кутузов еще раз ощупал взыскательным внутренним взором свой мозг. Кажется, во всем одряхлевшем теле это был единственный орган, который сохранил юношескую силу. Нет, генерал-аншеф Кутузов не похож на впавшего в детство фельдмаршала Прозоровского, путавшего во время военного совета свои и чужие позиции на карте. Нет, Кутузов не похож и на сумасшедшего фельдмаршала Каменского, выскочившего во время Прусского похода из своей палатки в ночной рубашке с криком: "Турки идут!"
      Нет! Кутузов знает, как побеждать. Он это не забыл.
      Рассвет застал светлейшего за сочинением письма к Государю. А через несколько дней изумленный Санкт-Петербург узнал, что князь Михаил Илларионович Кутузов назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками.
      Увы, ни письмо светлейшего, ни изложенный в этом письме план поражения неприятеля не сыграли никакой роли в его назначении. Назначенный императором Александром Павловичем специальный комитет выбрал Кутузова лишь потому, что других сыскать не мог.
      Гудович был слишком стар, Тормасов - слишком молод, Багратион - слишком горяч, Пален, Барклай и Беннигсен - не русские (что в этот тяжелый для России час было важно), а Каменский совершенно некстати умер.
      Проезжая в коляске мимо Летнего сада, новый главнокомандующий увидел знакомую женскую фигурку и приказал кучеру остановиться.
      Лизанька Иловайская искренне поздравила Кутузова с назначением. Тот в ответ извинился.
      - Но почему вы просите у меня прощения? - удивилась Лизанька.
      - Потому что я собираюсь воевать по-настоящему.
      - Ну и что?
      - И надеюсь разбить неприятеля. А это значит, что вы, Лизанька, будете лишены возможности прождать три часа в приемной ради трехминутного свидания с человеком в сапогах и с саблей на боку.
      Лизанька вспыхнула, а Кутузов внутренне обрадовался - значит, не у одного Буонапарте иногда вырываются исторические фразы.
      Однако вскоре Кутузов решил, что фраза эта пропадет втуне - Лизанька наверняка постыдится ее кому-нибудь рассказывать, а больше никто не слышал.
      Поэтому, увидевшись в свой последний петербургский вечер с женой камер-юнкера Шипова, он пересказал ей разговор с Лизанькой Иловайской.
      - Старый дурак! - усмехнулась Наталья Алексеевна, - Посмотрите на него! Он идет на войну, чтобы защитить бедную Лизаньку. Ну, отнимешь ты у нее Наполеона. И будешь доволен, преисполнен собственной значимости. А она? Ты считаешь себя вправе отнять у нее Наполеона. А что ты предложишь взамен?
      Кутузову стало грустно. Уныние не покидало его всю дорогу в действующую армию. Он представлял себе Наполеона, который в это же время трясется в своей скрипучей карете и глядит в ее мутное окошко. Лицо воображаемого Наполеона было непроницаемо, и от этой картины веяло холодом.
      Шестерка лошадей несла коляску светлейшего по ухабистой Смоленской дороге. За несколько верст до Царева-Займища, где стояли какие-то части русской армии, проехав первые караулы, Кутузов пожелал пересесть на коня. "Беннигсен всем говорит, что армией не может командовать человек, который утратил способность ездить верхом! Что ж, мои солдаты увидят своего полководца на коне!" - думал Кутузов, пересаживаясь на низенькую серую кобылку.
      Едва завидев свиту главномандующего, бивак пришел в движение. Раздались зычные команды фельдфебелей к построению. Усталые солдаты торопливо застегивали мундиры, надевали кивера. Кутузов почувствовал, что доедет до бивака раньше, чем эти люди успеют привести себя в порядок. Первая встреча с армией выходила какой-то унизительной. Одно дело, когда полководец выезжает перед стройными шеренгами встречающих его войск. Или не так, по другому, но тоже хорошо: когда все отдыхают, а никем не замеченный военачальник подходит из темноты к солдатскому костру...
      А когда войска хотят построиться, но не успевают, это выглядит смешно. Кобылка бодро перебирала своими короткими ногами, придерживать ее выглядело нарочитым. И Кутузов оказался в расположении егерского полка, когда построиться никто еще не успел. Из шатра выбежал заспанный полковник и заспешил к светлейшему - рапортовать. Ироничные адъютанты Кутузова переглядывались у него за спиной, чувствуя комичность ситуации. Вскоре обо всем узнают в Петербурге...
      Он должен что-то сказать. Господи, ну почему ему в голову не приходит хотя бы одна из фраз, подобных тем, на которые горазд Наполеон? "Века смотрят на вас с высоты этих пирамид..." Или что-то в этом роде. Ну а он, что может он сказать сейчас этим измученным отступлением солдатикам?
      - Не надо всего этого, дети мои, - остановил Кутузов построение, - Вы в походе. Отдыхайте от трудов своих и готовьтесь к боям! Отдыхайте, пока отдыхается.
      Фраза вышла не исторической.
      Лишь ввечеру, на устроенном для главнокомандующего смотре, любуясь рослыми лейб-гвардейцами Преображенского полка, Кутузов как бы про себя обронил:
      - С такими молодцами - и отступать?!
      Сказал - и почувствовал, как побледнел стоявший за его спиной военный министр и командующий первой армией Барклай-де-Толли, за это отступление отвечавший. Кутузова вдруг пронзила горечь от ощущения присутствия за спиной этого жалкого человека. Барклай не глуп, храбр, предусмотрителен. Но ненавидели его сейчас, казалось, все. Народ ругал его за отступление, считая бездарным немцем. При дворе в открытую называли его изменником. Брат императора Константин Павлович распускал про него гнусные слухи. Багратион писал кляузные письма Аракчееву, добиваясь снятия Барклая. Интриговал против министра и любимец Государя барон Беннигсен. Почему его не любили? Да, он иностранец. Но у Багратиона начальник штаба - француз Сен-При, его же никто в измене не подозревает?
      Все хотели занять место Барклая, не сознавая - это сейчас Голгофа. Кутузов отлично понимал, что Барклай выбрал единственно правильный образ действий. Мистическая сила по имени Наполеон накатила, отбросила русские войска, и бороться с этой силой не было решительно никакой возможности - только отступать, отдаляя час главной битвы.
      В прозрачных серых глазах Барклая застыло выражение тоски и безнадежности. Они будто спрашивали каждого: "Как же жить дальше, если сделать С ЭТИМ ничего нельзя?" Кутузов чувствовал сейчас то же самое, ощущение ненужности своего присутствия на земле (где есть ОН). Но он здесь, чтобы с Наполеоном воевать. Нужно командовать армией, показывать свою решительность.
      "С такими молодцами - и отступать?!" Хоть Барклай и обиделся, сказано неплохо. Хотя, конечно, глупо. Знал, знал Кутузов, что "таких молодцов" - свежих, сильных, отдохнувших - на всю армию четыре лейб-гвардейских полка. Но нужна была ФРАЗА. Вот он ее и сказал.
      Он знал, что его слова непременно широко разойдутся, что завтра их будет повторять вся армия. Для поднятия духа войска эта фраза годилась. А для истории - увы... Кутузов вспомнил слова Наполеона, уже успевшие долететь до русского лагеря. Под Витебском, вечером, глядя на костры армии Барклая, он сказал Мюрату:
      - Завтра взойдет солнце Аустерлица!
      Правда, осторожный Барклай смог увести армию из-под носа неприятеля - за ночь все восемьдесят тысяч человек с пушками, лошадьми, боеприпасами, обозом и лазаретом снялись с места и улизнули. Никакого второго Аустерлица Наполеон устроить не смог - но фраза, фраза!
      Приняв доклады Барклая и Багратиона, Кутузов ничего не изменил в унылом движении русской армии на восток. И даже возглавил это движение, проезжая впереди всей армии и разглядывая возможные места для генерального сражения.
      Выбранная заранее Беннигсеном позиция у деревни Шевардино ему понравилась. Здесь Новая Смоленская дорога сближалась со Старой. Великий мастер обходного маневра Наполеон не сможет обойти здесь русскую армию.
      Кутузов сам объехал на коляске все поле и сам указал место для ключевого пункта оборонительной позиции. Вскоре у Шевардино ополченцы уже рыли землю и таскали мешки с песком. Строилась могучее артиллерийское укрепление - Шевардинский редут. Он размещался на высоком холме, и отсюда русские могли угрожать Новой Смоленской дороге, по которой сейчас приближались основные силы Наполеона.
      Выйдя из леса около сельца Валуева, французский авангард заметит редут и остановится. Сойти с дороги и атаковать - безумие. Им придется под пушечным огнем пересечь огромное поле, которое разрезает речка Колочь - неширокая, но легко ли и неширокую реку форсировать без моста? Нет, атаковать редут положительно невозможно.
      Мост через Колочу дальше по дороге - но и туда невозможно продвигаться. На дороге стоит другая деревня, Бородино. Послать казаков - они ее зажгут, сквозь огонь французам не пройти. А на кургане, что за этой деревней, можно соорудить другой редут, который закроет правый фланг русской позиции. Пока Наполеон будет поджидать всю свою армию, укрепления успеют построить.
      Утро 24 августа 1812 года Кутузов провел в превосходном настроении, предвкушая успех завтрашней Шевардинской битвы. Разъездные казаки доложили, что французы спешат, но будут у Валуева в два-три часа пополудни, не раньше. Арьергард Коновницына по возможности сдерживает их продвижение. Сражение сегодня дать будет положительно невозможно - пока войска займут позиции к атаке, уж будет вечер. Сражения начинают с первыми лучами солнца. К полудню обычно бывает все решено.
      "Горит восток зарею новой, уж на равнине, по холмам грохочут пушки, дым багровый..." - декламировал про себя Кутузов любимую "Полтаву", невнимательно слушая пояснения командира Шевардинского отряда генерала Горчакова. И представлял себе, как завтра утром, еще в сумерках, сбивая с травы густую росу, пойдут в атаку стройные колонны русской пехоты. Забывшись, Кутузов даже не вспоминал, что атаковать-то будут французы. Нет, воображение показывало ему именно колонну русских гренадеров в новеньких зеленых мундирах. И только молодой кудрявый генерал, громко рассуждавший о выгодах своей оборонительной позиции, развеял нечаянную грезу.
      - Тебе, голубчик, Лика Горчакова как приходится? - перебил Кутузов настырного генерала.
      - Племянница родная, ваша светлость! - удивленно ответил генерал Горчаков.
      - Хорошо... - Кутузов поднял брови, вспомнив, что так и не рассказал Лике, как Наполеон обольщает женщин. Все время путавшийся в сложных родственных связях, светлейший попытался вспомнить - вроде бы сам Горчаков приходился племянником Суворову Александру Васильевичу. Ведь сестрица Суворова Александра Васильевича была Горчакова... Не спросить ли о том у него? Хотя какое это имеет значение? Генерал Горчаков ждал, скажет ли Кутузов что-нибудь еще, чтобы продолжить свою речь.
      - Хорошо. - повторил главнокомандующий, - Ступай, голубчик. Занимайся.
      Вскоре мягкая рессорная коляска уже несла светлейшего к Татаринову, где разместилась его главная квартира. Завтракать Кутузов любил на свежем воздухе. Брегет пробил полдень.
      Приехал вестовой от Платова - около Валуева показались разъезды французских улан. Наш конный арьергард спешно отошел к Бородину. Кутузов внимательно осмотрел кусочек мяса, насаженный на походную двузубую вилку и, удовлетворенно кивнув, отправил его в рот. Все шло, как он предполагал. Через час-другой подойдет авангард французов. Кутузов промакнул губы белоснежной салфеткой. Завтрак окончен, теперь можно прогуляться, как советовал штаб-лекарь Виноградов. А впрочем...
      Поспав полтора часа на мягкой перине в покинутом хозяевами господском доме, светлейший встал посвежевшим и бодрым. Надел привычный военного кроя сюртук без эполет - мундир давно был неудобен для его тучного тела. Придерживая кавалергардскую фуражку с красным околышем, прошел на улицу.
      Адъютант главнокомандующего Паисий Кайсаров доложил, что передовые колонны французов строятся в районе Валуева.
      - Лагерем встают? - равнодушно переспросил Кутузов.
      - Строятся, ваша светлость! - настаивал на своем Кайсаров.
      К атаке, что ли, строятся? Нехотя, словно досадуя на слишком беспечного противника, шедшего на верную погибель, Кутузов отправился к гребню холма, с которого открывался величественный вид поля предстоявшего завтра сражения.
      Из-за Шевардинского холма доносилась ленивая перестрелка: разъезды французских улан, показывая свою удаль, подъезжали слишком близко к рассыпавшимся по полю нашим егерям. Но Валуева из Татаринова Кутузов увидеть не мог, и поэтому приказал подать экипаж. Садясь в коляску, светлейший подумал о том, что сейчас делает Наполеон. Он почему-то представил, как мрачный император трясется в своей скрипучей карете и поглядывает в мутное окошко.
      Кутузов не знал, что в этот самый момент, оглядев в зрительную трубу с опушки леса Шевардинский редут, Наполеон отдает приказ: атаковать!
      Кутузов не знал, что в этот момент морщит свой умный лоб маршал Даву, пытаясь понять, примет ли сейчас император к сведению его возражения - решение завязать бой ввечеру было слишком нелогичным.
      Кутузов не знал, что в этот момент сердце храброго Мюрата преисполнилось гордостью за своего императора: как велик был он, начиная генеральное сражение прямо сейчас, без подготовки и написания диспозиции, лишь бы зацепиться твердой рукой за этих русских, не дать им без решительной битвы ускользнуть, как бывало раньше.
      Ничего этого Кутузов не знал. Но где-то за сердцем его притаилась тревога - построение французов на за Колочью было чем-то непонятным, а потому опасным.
      С кургана опушка леса около Валуева была видна. Кутузов, приставив к единственному глазу зрительную трубу, долго изучал перемещения сотен маленьких фигурок в синем. Сомнений не было - французы строились к атаке.
      Убедившись в этом, старый фельдмаршал раздраженно обернулся, оглядев свою свиту. Выделив взором среди прочих начальника артиллерии Кутайсова, Кутузов спросил:
      - Сколько пушек на редуте?
      - Сорок две, ваша светлость.
      Фельдмаршал дернул головой в сторону начальника штаба Беннигсена, словно намереваясь распорядиться, но промолчал. Горячий Багратион, не умевший понять настроения главнокомандующего, тут же предложил усилить артиллерию редута из резерва. Кутузов, до сих пор ревновавший Багратиона к покойному Суворову, коего тот был любимцем, грустно оглядел воодушевленного генерала:
      - Береги пулю в дуле - так, кажется, говаривал Суворов Александр Васильевич?
      В свите раздались смешки. Багратион покраснел. Кутузов не уставал удивляться сразу двум вещам: как легко ввести в смущение этого примечательной храбрости генерала, и как смешно звучат всегда цитаты из суворовской "Науки побеждать". Но от Суворова остались хоть эти нелепые афоризмы да громкие победы. Что останется от него, Кутузова? Разгром Великого Визиря Ахмет-бея? Кючук-Кайнарджийский мир? Взятие Кемеры?
      Уронив голову на грудь, Кутузов просидел немало времени. В свите перешептывались - уж не заснул ли?
      Он не заснул. Он лихорадочно пытался прикинуть, сколько же войск у Наполеона. Все сейчас подойти не смогут. На атаку по всему фронту наверняка сил у него не хватит.
      Не задумал ли Буонапарте хитрость? Сейчас двинет войска налево, на редут, отвлечет внимание, а сам тем временем нанесет основной удар справа, у Бородина, захватит мост через Колочу... А Багратион еще советовал выдвигать к редуту резервы! Нет, хитрец Наполеон может нанести здесь лишь вспомогательный удар. Кутузов обернулся и нашел в свите Милорадовича:
      - Кто у тебя на том берегу в Бородине, охраняет переправу?
      - Лейб-гвардии Егерский полк, ваша светлость!
      - Хорошо.
      Прошло еще полчаса в молчании, только в свите тихо переговаривались. Кутузов прислушался к разговорам. Беннигсен доказывал, что атаковать Наполеон будет завтра, Барклай-де-Толли с Милорадовичем склонялись к тому, что сегодня неприятель нанесет лишь удар по неукрепленному еще правому флангу нашей позиции. "Угадали мои мысли!" - раздраженно подумал Кутузов, но тут же понял, что направление их рассуждению дал его собственный вопрос о переправе через Колочу в Бородино. К тому же Барклаю и Милорадовичу было лестно думать, что удар Наполеон нанесет в местах расположения их войск.
      Кутузов опять прислушался к тому, что происходило за его спиной. Багратион (главнокомандующий явственно представил себе его лицо с ходящими желваками) горячо доказывал необходимость ударить по неприятелю сейчас, пока он не успел построиться в боевые порядки. Голос Багратиона становился по временам громким, и Беннигсен сделал ему замечание:
      - Тише, князь, разбудите светлейшего...
      Багратион приумолк.
      - Отчего же, князь, можно и громче - немедленно подал голос Кутузов, - Про атаку у тебя так вдохновенно выходит! Как там говаривал Суворов Александр Васильевич? "Вдруг мы на него, как снег на голову. Закружится у него голова. Атакуй, с чем пришел, с чем Бог послал!"
      В свите опять засмеялись.
      - А барон Беннигсен снова показал свою известную проницательность! - продолжил Кутузов - Кажется, неприятель и впрямь полагает атаковать завтра, как о том барон уж четверть часа толкует! Видите, видите, там какие-то перестроения...
      Свита за спиной загудела - все обратили внимание, что построившиеся к атаке французы явно двинулись по направлению к Шевардинскому редуту.
      Кутузов, продолжая издеваться над Беннигсеном, поднес к глазу зрительную трубу:
      - Да... А впрочем... Эх, подвели глаза старика! Буонапарте-то, оказывается, атакует! Так что, господа, поздравьте нас с бароном: сели мы, оказывается, в лужу!
      В свите опять засмеялись, но как-то нервно: сейчас светлейший должен был отдавать распоряжения, а он шутит. Помедлив, Кутузов отослал Багратиона на левый фланг, а Милорадовича, Дохтурова и Барклая на правый, приказав последнему передвинуть кавалерийский резерв Уварова и Платова поближе к Бородину. При этом поймал себя на мысли, что действует так, будто Наполеон и впрямь начал генеральное сражение. Но ведь это было положительно невозможно! Солнце еще стояло высоко, но уже начало клониться к закату. Не ночью же собрался он воевать!
      Однако со стороны Валуева двигались три мощные пехотные колонны (то были Фриан, Моран и Компан). А чуть подальше начинала развертываться грозная кавалерия Мюрата...
      Кутузов бросил взгляд на Старую Смоленскую дорогу, по которой, отдельно от прочих сил Наполеона, двигался корпус Понятовского. Оттуда тоже шли три пехотные колонны!
      Подозвав адъютантов Кайсарова и Кудашева, Кутузов начал диктовать диспозицию к начинавшемуся сражению. Внезапно его захватило ощущение бессмысленности всего, что он делает. Ощущение безнадежности усилий - какой бы полк куда не направил он, все одно результат будет предсказуемый. Но почему это с ним происходит? Сдаваться до боя, хотя бы мысленно - такого с Кутузовым никогда не бывало!
      Повинуясь неясному ощущению, фельдмаршал снова поднял зрительную трубу - и вдруг увидел ЕГО. В треуголке и сером сюртуке Наполеон стоял в окружении небольшой свиты, положив свою большую зрительную трубу на плечо впереди стоящего гвардейца.
      "Я смотрю на него - пронеслось в голове Кутузова, - А он смотрит на поле боя." Действительно, странно было бы представить, что Наполеон может жадно оглядывать в трубу курган с целью увидеть сидящего на походном стульчике русского фельдмаршала...
      Кутузов посмотрел на адъютантов, готовых писать дальше. Но зачем? Борясь с ощущением бессмысленности происходящего, главнокомандующий русской армией попытался заставить себя додиктовать диспозицию. Попытался - и не сумел. Но обрывать диспозицию с половинным заданием войскам было негоже. И, косясь единственным глазом на ехидно улыбавшегося Беннигсена, Кутузов продиктовал какую-то ерунду: "Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ командующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля." Лицо Беннигсена вытянулось. Вот так диспозиция! Делайте что хотите...
      Французы меж тем отбросили егерей из линии охранения и готовились наводить переправы через Колочу.
      "Что ж Горчаков молчит?" - пронеслось в голове Кутузова и тут же, словно в ответ на его мысли, в редута ударили русские пушки. Шесть синих гусениц - французские колонны - прекратили ползти и недовольно замерли. Заговорили пушки неприятеля. Когда гул канонады перестал раздражать уши, Кутузов приказал подавать обед.
      После обеда фельдмаршал дважды посылал адъютантов к Барклаю с записками, наказывающими поглядывать за бородинской переправой. Можно было от греха просто сжечь мост через Колочу, но уж больно соблазнительной представлялась возможность при случае атаковать Наполеона со стороны Бородина.
      Кутузов порадовался еще раз за то, что он справа поставил командовать осторожного Барклая. Неосмотрительный Багратион, оказавшись в такой удобной для контрудара позиции, атаковал бы, не спросясь главнокомандующего. Еще бы и сам со шпагой впереди пошел - чтобы адъютанты от Кутузова его не перехватили. А был бы жив Суворов Александр Васильевич, он бы его еще и похвалил за это...
      Но Багратион стоял на левом фланге, и, должно быть, вздрагивая от нетерпения, смотрел, как французская артиллерия засыпает гранатами редут Горчакова. Шевардино горело. Канонада прекратилась, и синие колонны вновь бросились вперед. Это была уже вторая атака на редут. С двух сторон к Шевардинскому холму двигались войска, и Кутузов вдруг понял две вещи. Первое - редут сейчас не удержать. Второе - атаки Наполеона у Бородина, которую он так ждал, не будет.
      Это было поразительно, но это оказалось именно так. Все было слишком просто! Хитрость заключалась в том, что Наполеон, оказывается, не замышлял никакой хитрости. Кутузов зря подтягивал к Бородину резервы.
      Наполеон ясно показал свое намерение атаковать в неудачном для него месте. Потом это намерение осуществил. И в итоге, похоже, добьется своего...
      Кутузов еще раз недоуменно посмотрел туда, где сквозь клубы порохового дыма виднелись атаковавшие редут колонны. Так, как действовал Наполеон, добиться победы было невозможно - но он почему-то добивался. Французы, воодушевленные неизвестно чем, шли умирать на чужой земле, под чужим солнцем, под чужим небом...
      И сломить это безостановочное движение людей, которые хотели отдать ему свою жизнь, было нельзя - Кутузов это чувствовал. "Он, словно лекарь, дающий лекарство от боли, от страха, от жалости к себе... Эти солдаты в синих мундирах идут в огонь, потому что понимают - он рядом, он стоит где-то сзади и видит их смерть. Им этого достаточно. А я? Меня уважают. Меня даже любят. Восхищаются моим умом, полководческим талантом. Но я не могу их заставить не чувствовать боли. Они умирают не за меня - за Отечество, во славу русского оружия..."
      А люди в синих мундирах уже кричали "Vive l'Emрereur!" и врывались на земляные валы редута. Увидев над холмом французский флаг, побледневший Багратион, не выдержав, сам повел в бой вторую кирасирскую дивизию. Кавалерийская атака была успешной, но чувство обреченности не покидало Кутузова.
      Он в который раз за сегодняшний день подумал, что надо бы распорядиться строить укрепления позади редута - его все равно не удержать. Но как? Отдать такой приказ - значит расписаться в собственном бессилии. На редуте идет бой, гибнут люди, Багратион снова отбил его у французов...
      А главнокомандующий, получается, не верит в своих солдат, приказывая укреплять позиции у них в тылу?
      Вскоре подоспел адъютант от Багратиона, и очень кстати. Князь доносил, что его войска, скованные атаками на редут, уже не могут прикрывать Старую Смоленскую дорогу. Возможно, что корпус Понятовского попытается обойти фланг русской армии...
      Кутузов удовлетворенно кивнул и, подозвав Беннигсена, распорядился (в связи с донесением князя Багратиона) начать строительство укреплений на холме у Семеновского. Беннигсен, презрительно скривив губы, выслушивал. Весь вид начальника штаба говорил, что его не проведут мелкие уловки главнокомандующего. Ведь якобы открытая для обходного маневра французов Старая Смоленская дорога никак не могла быть прикрываема с Семеновского холма. Стало быть, донесение Багратиона тут не при чем...
      Уже темнело, а атаки на Шевардинский редут продолжались. Ближе к ночи Семеновский холм был наспех укреплен, и отряду Горчакова можно было отходить. Но натиск неприятеля был столь силен, что даже простое отступление представляло собою проблему...
      Под утро двадцать пятого августа смертельно уставший генерал Горчаков, пропахший кислым пороховым дымом, с перевязанной рукой, сидел напротив Кутузова и рассказывал.
      - Стоило скомандовать отход, как неприятель бросался в преследование! В погоне за моим отрядом, под покровом темноты они могли ворваться на Семеновские флеши. Уж близилась полночь, а средства отдалиться от неприятеля найдено не было. И тогда я задумал хитрость - приказал своим солдатам, стоя на месте, кричать "Ура!", а барабанщикам бить сигнал к атаке. Французы, соответственно, решили, что мы атакуем, и приготовились отразить сей удар. А мы тотчас снялись с места и отошли!" Глаза генерала Горчакова вдохновенно блестели в тонком свете свечи.
      "Вот она, русская стратегия! - думал, глядя на него Кутузов, - Стоим на месте, кричим "Ура", а, когда неприятель поверит в атаку, отходим..."
      Отослав Горчакова, фельдмаршал принялся за сочинение донесения Государю. "С двух часов пополудни и даже в ночи происходило сражение жаркое весьма. Войска не только не уступили ни единого шага неприятелю, но и везде поражали его..."
      Кутузов задумался, но не стал вычеркивать последнюю фразу - пока письмо дойдет до Петербурга, состоится уже другая битва, и не все ли равно Государю будет, оставлен был какой-то там Шевардинский редут или нет?
      Следующий день Кутузов проспал почти весь, не утруждая себя военным советом - о чем совещаться, если все уже решено? Теперь, после потери редута, левый фланг армии так слаб и уязвим, что Наполеон не может не ударить именно здесь.
      Распорядившись поставить резервы так, чтобы облегчить их последующий подход к Багратиону, Кутузов затем успокоил Барклая, предлагавшего сжечь Бородинский мост через Колочу. Зачем? У Барклая и так лучшие войска - гвардейская кавалерия, лейб-егеря, гвардейская пехотная дивизия - преображенцы, семеновцы, измайловцы... А основной удар французы нанесут по флангу Багратиона - это видно и из логики, и из расположения их войск. Так пусть в Бородине останется еще одна возможность для контратаки по Новой Смоленской дороге!
      Кажется, Барклай не верил в контратаку. Кажется, он уже ни во что не верил. Они уже сам не понимал, было ли его отступление от границы умелым маневрированием с целью сохранения армии или паническим бегством. Кутузов еще раз посмотрел в прозрачные серые глаза Барклая и внутренне усомнился - стоит ли оставлять первую армию в подчинении этого погруженного в депрессию человека, чья воля треснула и более не служит ему. Впрочем, что-то менять уже поздно - диспозиция написана. К тому же центром позиции командует Дохтуров, правым флангом - Милорадович. Они - отличные генералы, сами вполне способны действовать, даже если стоящий над ними обоими Барклай будет нерешителен.
      Кутузов поторопился услать Барклая. Разговор с ним был неприятен - светлейший будто видел себя в зеркале. А зеркало, отражая, высвечивало его собственный страх. Не перед Наполеоном как таковым - перед его загадкой. Шевардинский бой подтвердил - никакой Наполеон не гений-полководец. Гений отвлек бы русских у Шевардинского редута, а сам взял бы переправу у Бородина. Кутузов вздохнул. Да... Так поступил бы гений по его, Кутузова, разумению. А может быть, истинный смысл действий гениального Наполеона непонятен остальным людям? Хотя чего же тут непонятного! Построились, постреляли, пошли в лобовую атаку.
      Может быть, гений - это тот, который не ищет сложных путей для решения простых проблем? Так, как действовал Наполеон, действовал бы на его месте любой посредственный генерал. Именно посредственный - в любую более-менее толковую голову пришла бы мысль о фланговом бородинском ударе. А он просто захотел взять редут и взял его. Любой посредственный генерал поступил бы так же. Но такого генерала разгромили бы - а Наполеон вчера победил. Да... Может быть гений - тот, кто просто уверен в своей способности достигнуть намеченной цели? Но ведь и посредственностям сомнение не свойственно! Много сомневался Беннигсен у Фридланда или сам Государь у Аустерлица? Побили ведь их... Да, задача.
      Кутузов перечитал свою диспозицию. Приказал подать самовар. Выслушал толковый доклад генерал-квартирмейстера Карла Толя, посетовал вместе с ним на то, что хороших укреплений за день построить не успели. Толь ушел. Уснули адъютанты. Угомонилась вся канцелярия. А Кутузов все ходил из угла в угол.
      Разместив штаб в Горках, поближе к месту будущего сражения, главнокомандующий еще затемно должен был сесть в коляску и ехать. Горки. Выйдя на гребень холма, Кутузов присел на походный стульчик и жадно припал к зрительной трубе.
      Над Шевардиным реял французский флаг - Наполеон остановился именно там. Восток разгорался, и Кутузов почувствовал неодолимое желание уйти отсюда, где-нибудь прилечь и проспать эти самые сладкие утренние часы. А потом позавтракать на чистой скатерти, почитать Светония, написать несколько длинных писем. Надеть вицмундир и лаковые туфли, надушиться розовым маслом и отправиться в театр...
      Чистое и свежее утро было лучше, чем душная ложа и нудная опера. Но это был не первый бой Кутузова - он знал, чем скоро обернется предрассветная тишина.
      Главнокомандующий закрыл глаза на мгновение и вдруг ясно представил, как сидит в какой-то гостинной и разговаривает с миленькой Катенькой Трубецкой:
      - Мне ведь, Катенька, генерал Заборовский Иван Андреевич вот что рассказывал. Он ведь чуть не взял Наполеона на русскую службу. Он году в тысяча семьсот восемьдесят восьмом или девятом вербовал корсиканцев на войну с турками. И вот явился к нему артиллерийский капитан Буонапарте. Но иностранцев приказали принимать с понижением в чине, а Буонапарте хотел остаться капитаном. Так и не сторговались. А жаль, - Кутузов ехидно улыбнулся, - Сейчас бы командовал у меня авангардом!
      - Михаил Илларионович, вы такой... - Катенька с восхищением смотрела на Кутузова, - Ваши познания в военной науке столь обширны! Я думаю, Государь непременно даст вам звание фельдмаршала!
      Вдруг скрипнула дверь гостинной. В дверях стоял Буонапарте - не император Франции, а молодой артиллерийский капитан. Он молча подошел к Катеньке, взял ее за руку и повел за собой.
      Катенька взяла руку Буонапарте и гладила ее - но смотрела на Кутузова и продолжала горячо говорить:
      - Михаил Илларионович! Вас все недооценивают! Не сравнивайте себя с ним! Посмотрите на него - он же корсиканец! Он не дослужился бы у вас и до командира полка! Не думайте о нем... Слышите? Не думайте о нем! Он же корсиканец!
      Кутузов схватился за шпагу - вот он, прекрасный случай расправиться с Буонапартием. "Защищайтесь!" Но артиллерийский капитан не стал защищаться, он просто взял Катеньку и увлек за собой. На заслуженного русского генерала он не посмотрел, как будто не было ни его самого, ни его жалкой шпаги.
      - Куда же вы, Катенька? - закричал Кутузов.
      Катенька оглянулась лишь в дверях и тихо сказала одно лишь слово:
      - Наполеон...
      И как только дверь за ней за ней закрылась, вся гостинная наполнилась народом. Какие-то люди в мундирах, фраках, все кричали, поздравляли Кутузова, превозносили его полководческие достоинства, поздравляли с изгнанием Наполеона. А Кутузов растерянно стоял и никак не мог вставить шпагу обратно в ножны. Вдруг голова его дернулась вниз...
      Голова его действительно дернулась вниз, и он проснулся. Очевидно, греза продолжалась совсем недолго - в свите никто ничего не заметил. Оглянувшись на штабных, Кутузов поискал взором полковника Трубецкого, чью дочь он только что видел в странном видении. Но не нашел.
      Светлейший оглядел всю позицию своих войск - от полков Милорадовича справа до корпуса Тучкова на Старой Смоленской дороге слева. С сомнением качал головой, рассматривая наспех построенный центральный редут на кургане и Семеновские флеши слева, где стоял князь Багратион. Слева сегодня будет жарко...
      Но первые выстрелы раздались справа - противник сразу предпринял то, чего Кутузов безрезультатно ждал от него весь позавчерашний день. Вице-король Евгений Богарне со своими итальянцами, разметав лейб-егерей, с ходу захватил Бородино и овладел мостом через Колочу.
      Кутузов вдруг увидел бледного Барклая, скакавшего к Бородину. Вид военного министра был странен для оборонительного сражения - парадный мундир, переливавшиеся драгоценными камнями орденские звезды, через плечо - алая аннинская лента. Живая мишень! Или сегодня он хочет умереть?
      У Бородина дело решили и без Барклая - подоспевшие гренадеры отбросили итальянцев за Колочу, а мост подожгли. Мост горел, а с ним сгорала надежда на конную контратаку с правого фланга.
      Как и ожидал Кутузов, Наполеон ударил слева. Но он ударил и в центре. На кургане и Семеновском холме возвышались несчастные пародии на фортификационные сооружения ("Ох, посмеялся бы над ними мой батюшка, инженер-генерал Илларион Кутузов!"). Но даже они давали войскам Кутузова какое-то укрытие от жестокого пушечного огня. К тому же пушек у русских было больше. А колонны людей в синих мундирах не имели никакого прикрытия. Они шли и шли вперед, и заряды русской картечи валили их рядами.
      Но они шли. Стиснув зубы, добирались до укреплений, бросались в штыки, получали отпор, отбегали. А потом строились под свист картечи и снова шли вперед, может быть, на смерть.
      А сзади, на Шевардинском холме, положив ногу на барабан, сидел их император.
      "Генерал, приберегающий свой резерв к следующему дню за сражением, всегда будет бит" - сказал когда-то Наполеон. Но в решительный момент Бородинского сражения, когда маршалы просили подкреплений, надеясь последним усилием прорвать линию русских, он так и не решился послать в огонь свою гвардию.
      "Полководец, сумевший сохранить резервы, не может считать себя побежденным" - сказал когда-то Кутузов. Но с надеждой сохранить сколько-нибудь значительные резервы он распрощался еще до полудня. Все съел зашатавшийся левый фланг. Семеновские флеши переходили из рук в руки - удерживать их не было возможности, но решительный князь Багратион всякий раз отбирал у неприятеля только что им завоеванное.
      Кутузов послал туда три гвардейских полка, Измайловский, Литовский и Финляндский, резервную артиллерию... Потом приказал переводить войска с правого фланга, где было спокойнее. Но и справа стреляли пушки и убивали людей. Ординарцы и адъютанты, доставлявшие светлейшему сведения о ходе боя, то и дело рассказывали о том, как в самых горячих точках появляется генерал с алой лентой через плечо и в шляпе с черным пером - Барклай-де-Толли. Он будто не боится смерти, подавая пример войскам. "Да он ее не просто не боится, он хочет с ней встретиться!" - думал Кутузов, слушая очередное донесение.
      Князь Багратион не искал смерти. Она сама нашла его во время очередного штурма Семеновских флешей. Смертельно раненого Багратиона унесли на носилках, и левый фланг начал откатываться еще дальше назад. Вести, привозимые адъютантами, становились все тревожнее.
      На Старой Смоленской дороге храбро сражался корпус Николая Тучкова, но и Тучков был смертельно ранен. И здесь русские войска остались без командира.
      В этот же самый момент убили Александра Тучкова, брата Николая. Молодой генерал со знаменем своей бригады ворвался на роковые флеши, но был заколот французским штыком.
      Левый фланг рушился. Не устоял и центр - неприятель ворвался на Курганную батарею. Остатки расстроенных войск подняли в атаку генерал Ермолов и начальник артиллерии Кутайсов. Редут вернули, но Кутайсов был убит, а Ермолов ранен в шею.
      К тому же вернули редут ненадолго.
      У Кутузова звенело в ушах от канонады и бессонной ночи накануне. Сон с Катенькой Трубецкой казался ему реальным, а все происходящее виделось призрачным, как во сне. Поле сражения закрывали клубы порохового дыма, и разобрать ход событий было сложно. Впрочем, что вглядываться - сюжет понятен, русские отступают.
      В такой вот переломный момент сражения великие люди и добывают победу - подумал Кутузов. И вспомнил Измаил, себя самого на валу крепости. Своих егерей, готовых уже побежать обратно под натиском янычар. И Суворова Александра Васильевича, приславшего записку, в которой назначал его, Кутузова, комендантом еще не занятого Измаила. И ведь взял-таки Измаил Кутузов!
      Светлейший тряхнул седыми волосами, будто отгоняя от себя это видение. Что бы сейчас написать Дохтурову, который поехал на левый флаг вместо несчастного князя Багратиона? Руки Кутузова дрожали. Ум, его сильный и острый ум будто спрятался куда-то. Посмотрев на Кайсарова, Кутузов продиктовал ему для Дохтурова все, что придумал - плоскую и бессмысленную фразу: "Дмитрий Сергеевич, надо стоять до последней возможности." Вот это повезет на левый фланг адъютант вместо ожидаемых резервов, которых нет.
      А в центре уже строились к атаке два лучших кавалерийских полка России - Кавалергардский и лейб-гвардии Конный. Впереди строя ехал с обнаженной шпагой генерал Михаил Барклай-де-Толли. Лошадь, на которой он сидел, была сегодня уже четвертой - трех предыдущих под ним убили. Барклай был готов умереть. Бездна, в которую заглянул он, стараясь понять Наполеона, была сродни бездне, за которой кончается жизнь человека. Барклай уже ничего не боялся, кроме жизни. Смерть и на этот раз не взяла его. Кирасирская атака была сокрушительной, но вскоре французы опять вернули себе то, что осталось от редута и Курганной батареи. Все геройство оказывалось бессмысленным, растворяясь в неумолимом ходе событий, которые должны были идти именно так, а не иначе.
      Последняя надежда Кутузова - конный рейд на правом фланге - провалилась. Мост через Колочу был сожжен здесь еще утром. Переправляясь через речку, туповатый Уваров решил во избежание лишних хлопот не брать с собой конную артиллерию. Его гусары и казаки смогли лишь помахать своими саблями да пиками, наводя ужас на обозы. Наполеон даже не двинул туда каких-нибудь значительных подкреплений.
      Канонада утихла с заходом солнца. Каждый русский, который участвовал в сражении, видел, какие потери понес участок, где он находился. Урон, который понесла армия в целом, наверное, не так велик - рассуждали все. Ведь по войскам (вернее по тому, что от них осталось), уже провезли приказ Кутузова о том, что завтра состоится наступление. Наступление...
      Лишь сам Кутузов, собрав в своем мозгу все страшные донесения, мог представить себе истинный масштаб потерь. Потерь, которые не должна была понести армия, стоявшая в обороне. Над тем, наступать ли завтра, думать не стоило - это был вопрос решенный. Не наступать, а отступать, и как можно скорее.
      Стоило думать о том, как преподнести результат битвы Государю. Поражение? Немыслимо, тогда можно сразу поздравлять Беннигсена с должностью главнокомандующего. Победа? Победа, после которой армия сдает позиции?
      Но Кутузов не зря был дипломатом. Он и турок обманывал, что уж говорить о русском царе. На бумагу ложились строчки:
      "Наполеон, видя неудачу всех своих предприятий и все покушения его на левый наш фланг уничтоженными, обратил свое внимание на центр наш... Правый и левый фланги нашей армии сохраняли прежнюю позицию; войска, в центре находящиеся, под командою генерала от инфантерии Милорадовича, заняли высоту, близ кургана лежащую, где, поставя сильные батареи, открыли ужасный огонь на неприятеля. Артиллерия наша цельными выстрелами своими принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила.
      Таким образом, войска наши, удержав почти все свои места, оставались на оных."
      Государь поверил словам Кутузова. Он даже присвоил ему звание фельдмаршала. Новоиспеченный фельдмаршал сидел в избе деревни Фили и вместе с другим высшими чинами русской армии второй час ждал Беннигсена, опаздывавшего на заседание военного совета. Ординарец, съездивший за Беннигсеном, вернулся злой - барон спокойно пил кофе. Ему было приятно, что все ждут именно его.
      Начав заседание совета, Беннигсен долго рассуждал о необходимости обороны Москвы. Кутузов, сидя напротив него, не слушал - вспоминал давний вечер в Михайловском замке. Император Павел Петрович за столом рассказывал свой жуткий сон - о том, как на него натягивали кафтан, да такой тесный, что он чуть не задохнулся.
      Прощаясь с любимым генералом в коридоре своего нелепого замка, Павел I произнес:
      - Взгляните, Михайло Илларионович, какое странное зеркало - я в нем кажусь со свернутой на бок шеей!
      А ночью императора Павла его же собственным шарфом задушили гвардейцы. Одним из них был молодой лифляндский барон Леонтий Беннигсен. Как все повернулось! Сейчас Беннигсен сидит напротив и рассуждает о том, как не отдать Москву Наполеону.
      Наполеон... Ласковая приливная волна, которая накатывает на наши возведенные из песка оборонительные стены и размывает их. Она не жестока, не сильна, не умна. Она просто существует, и в ее природе - разрушать все то, что мы построили.
      Бессмысленно с ней воевать. Нужно лишь подождать, пока она схлынет. И строить на том же месте новые замки. Из того же самого материала.
      Кутузов не слушал споров своих генералов - участь Москвы уже была им предрешена. Он думал о Наполеоне. О том, как удалось ему найти в себе ту нечеловеческую, потустороннюю силу, объединяющую в себе любовь и разрушение. О том, почему люди забывают себя и помнят лишь о нем. И о том, какие же запредельные, непостижимые нам мысли рождаются в голове человека, владеющего такой силой.
      А Наполеон в это время трясся в своей скрипучей карете и поглядывал в мутное окошко. Он думал о своей растянутой линии от Немана до Можайска. О фураже для лошадей. О новых назначениях - кого поставить взамен убитых при Бородине Монбрюнна, Коленкура и Шастеля. О том, как наладить подвоз боеприпасов из Польши по разбитым русским дорогам. Он думал о тех ежедневных делах, которые не требовали от него ни вдохновения, ни магии, ни гениальности.
      Все остальное приходило к нему само собой.

Октябрь - ноябрь 1997
(c) Е.Медников

|Другие работы в этой номинации|  |Гостевая конкурса|